Наш особый кризис

Продолжая начатую в прошлом году серию бесед об экономическом кризисе, «Наши деньги» встретились с экономистом Михаилом Хазиным – президентом компании экспертного консультирования «Неокон». Сегодня его имя на слуху. А ведь еще год назад Хазин относился к когорте «несистемных» экономистов, прогнозы и предостережения которых большинством аналитиков воспринимались как минимум скептически.
Михаил Хазин гордится тем, что еще 10 лет назад с коллегами создал теорию, описывающую причины, течение и масштабы нынешнего кризиса. В 2003 году вышла книга «Закат империи доллара и конец Pax Americana», соавтором которой был Хазин. Примерно тогда же он запустил дискуссионный интернет-сайт с характерным названием «worldcrisis.ru». И пусть другие «несистемные» экономисты, тоже прогнозировавшие наступление кризиса, спорят с Михаилом по ключевым вопросам (в частности, о благотворности глубокой девальвации рубля, о статусе золота и т.п.), неизменным остается факт: сегодня Михаил Хазин – один из самых популярных экспертов, мнением которого интересуются СМИ, когда речь заходит о мировом экономическом кризисе. Знакомить читателей «НД» с точкой зрения Хазина мы начнем с фундаментального вопроса.

– Могли бы Вы коротко сформулировать вашу теорию мирового кризиса: в чем его основные причины?

– Причины мирового кризиса связаны как минимум с двумя обстоятельствами. Первое – капитализм содержит некий имманентный (то есть врожденный. – Ред.) порок. Он состоит, грубо говоря, в том, что эффективность капитала все время падает. Капиталист платит работнику меньше, чем должен быть оценен его вклад в производство. В результате созданный товар рано или поздно не находит сбыта. Как следствие – эффективность капитала падает. Вкладываться становится все невыгоднее и невыгоднее. И эту проб­лему за всю историю человечества решали несколькими способами.
Первый – классический: кризис перепроизводства. Второй способ – вывоз капитала. Третий – самый радикальный: война. И, наконец, еще один способ придумали уже позже, в 1980-е годы, – к нему мы еще вернемся.
Так вот, кризисы перепроизводства были невозможны во времена СССР, поскольку существовала угроза гибели всего капиталистического строя. После Второй мировой стало понятно, что и вой­ны внутри капиталистической системы устраивать нельзя. Тогда Бреттон-Вудские соглашения 1944 года институционализировали вывоз капитала: были созданы МВФ, ГАТТ (сейчас – ВТО) и определена главная валюта вывоза капитала – американский доллар. Постепенно капитал вывезли куда только можно, и его эффективность снова стала падать. Начался кризис 1970-х годов.
Все это наложилось на еще одно обстоятельство. К XVIII веку сложилась модель научно-технического прогресса (НТП), которая условно устроена так: вкладываем деньги в инновации, продаем их, отбиваем вложенные деньги, вкладываем их заново. При этом предполагалось, что тратим мы кредитные средства еще до того, как отбились деньги за предыдущие инновации. И все это шло с ускорением, ускорением, ускорением. Чтобы повышать эффективность производства, создавалась и все время углублялась система мирового разделения труда. А она требует расширения рынков. Соответственно, в мире становилось все меньше и меньше технологических центров, то есть самостоятельных центров разделения труда. К началу XX века таковых осталось всего четыре – это Великобритания с Францией, Германия, США и Япония.
Россия была уникальной страной. До революции она технологически была встроена в немецкую систему разделения труда, а финансово – в англо-французскую. Дальше картина следующая. В результате войн первой половины XX века японскую и германскую системы разделения труда уничтожили, английская присоединилась к США. А Сталин в 1930-1940-е годы создал последний в истории проект догоняющего развития – СССР как самостоятельный центр разделения труда. Но, повторюсь, система разделения труда требует посто­янного расширения рынков. В 1970-е годы сверхдержавы – СССР и США – закончили формирование своих сфер влияния, читай – рынков разделения труда, и стало понятно, что обеспечить научно-технический прогресс возможно, если только одна из них другую съест и присоединит ее зону к себе. Вначале про­играла западная система. 1971 год – дефолт по доллару, отказ от его золотого содержания. 1973 год – нефтяной кризис. В этот момент СССР мог форсировать выигрыш, но не стал по внеэкономическим причинам. Потом абсолютно симметричная ситуация. В 1980-е годы США выигрывают и распространяют свою систему разделения труда на бывший социалистический лагерь. То есть в мире остается только один центр мирового разделения труда. И через 10 лет после 1990-х годов Штаты сталкиваются с тем же самым: чтобы начать следующую волну НТП, надо расширять рынки, а расширять их дальше некуда. Впрочем, текущий кризис дополнен тем обстоятельством, что в конце 1970-х был придуман новый способ борьбы с падением эффективности капитала.
 
– И что же это за способ?

– Он позднее получил название рейганомика (хотя придумали его еще при администрации Картера) и состоял в следующем. За счет эмиссии доллара стимулируется совокупный спрос и, как следствие, обеспечивается спрос на продукцию высокотехнологичных отраслей. План совершенно гениальный, он, безусловно, ограничен по времени, все это понимали, но тогда надо было просто выжить. Этот план  реализовали, под него совершили следующую волну научно-технического прогресса, которую потом назвали информационной.

– В чем, собственно, корень зла?

– Основная проблема американской экономики – избыточный спрос со стороны потребителей. На протяжении последних 25 лет им выдавались кредиты с ускорением 10% в год, то есть стимулировали спрос за счет денежной эмиссии. Вот в этом вся суть. Сегодняшний кризис – кризис накопленных долгов. Когда больше не осталось возможности увеличивать долговое бремя, все начало рушиться. Под стимулированный кредитами спрос создали целые отрасли промышленности и сферы услуг. Мы оценивали данный избыточный спрос, и оказалось, что это примерно 30-35% экономики США. Это тот кусок, который исчезнет по итогам кризиса. Вы представляете масштабы падения?
Высокие цены на нефть, высокие цены на металлы были следствием эмиссии доллара, под поддержание спроса. Сейчас спрос падает, цены падают. В этом смысле Россия, которая встроилась в мировую систему разделения труда в качестве сырьевого придатка, – это очень плохо. Потому что спрос на сырье упал не на полгода, не на год, а очень надолго – до тех пор, пока не будет придумана новая модель развития экономики. Предыдущая действовала 250 лет, и она закончилась. Все, эта модель закончилась.

  – Как вы считаете, мировая экономическая и политическая элита адекватно оценивает ситуацию?

– Нет, ни разу. Вы помните, чем закончился саммит G20 в ноябре 2008 года? В тот момент острая часть кризиса уже началась, и главы ведущих стран как бы собрались на консилиум у постели больной мировой экономики. Я ожидал, что итоговый документ саммита начнется с диаг­но­за – четкого и внятного описания того, почему начался кризис, каковы его движущие мотивы и масштабы бедствия. А в качестве выводов будут описаны необходимые меры, объяснено, когда и почему кризис закончится, желательно – с примерным описанием его последствий. Но всего этого в итоговом документе нет. Вообще. Там есть констатация некоторых принятых мер (что-то вроде «больному было дано полтора килограмма таблеток») и обещания, что меры будут применяться и впредь («больному будут давать еще больше таблеток»). Ни объяснения, чем он болен, ни последствий применения «лекарств», ни разъяснений, почему они в принципе могут оказать позитивное влияние, нет. И это само по себе говорит больше, чем любой конкретный диагноз, который ведь может оказаться и неправильным! Да и закончившийся недавно форум в Давосе, где обсуждали ситуацию уже не политики, а бизнесмены, показал аналогичный результат.
Но хуже другое. Мировая элита и не собирается искать решения по выходу из кризиса. Нет, не то чтобы не хочет, а ставит дополнительные условия, которые резко сужают возможности поиска. А именно: любой ценой сохранить существующую финансово-экономическую систему. Но, как я уже заметил, это невозможно!

 – Кризис в России – часть общемирового или свой, особый?

– Наш кризис особый, и по очень прос­той причине. Мировой кризис – от избытка денег, их напечатали. Наш кризис – это кризис недостатка денег, он спровоцирован отсутствием источников роста. Наши финансовые власти по непонятным причинам (не хотелось бы заниматься конспирологией) все делали для того, чтобы российские предприятия не имели возможности получать доступные рублевые кредиты. А уж коль источников роста нет, то все заполняется импортом. Возникает вопрос: на что этот импорт покупать? Появляется и ответ – будем продавать нефть. Фактически ситуация сложилась такая: вместо того чтобы строить заводик, на котором гражданин мог бы работать, зарабатывать на жизнь, ему стали давать деньги. Он их тратил и покупал (причем иногда за наличные, а иногда – в кредит) машину, телевизор, холодильник, а если очень повезет – то и квартиру. И вот он сидит с долгами или без, нигде не работает, фактически перераспределяет нефтяные деньги. И вдруг они кончились… А у гражданина кредиты, обязательства, еще что-то. В конце концов, он жить хочет и зарплату получать. Гражданин говорит: я хочу работать! А ему в ответ: негде работать, нефтяные деньги кончились. Вот вам и связь с общемировым кризисом.
 
– Мы же еще не подошли к пику?

– В нашей стране пик кризиса будет уже к апрелю. Весь тот рост, который у нас якобы имелся, нивелируется. Падение за год будет где-то минус 25% в физическом объеме.
 – Что это означает? Как этот спад можно лицезреть?
– Закрытие предприятий, рост безработицы, снижение зарплат, и в номинальном выражении, и тем более в покупательской способности. Очень заметно.
 
– Можно ли с этим справиться?

– Основная причина падения – отсутствие ресурсов для развития и низкая рентабельность экономики. Экспортные сверхдоходы закончились, и все обнажилось донельзя. Вы понимаете, необходимо, чтобы в экономике можно было получать прибыль. А это сегодня невозможно из-за целого ряда проблем. С данными проблемами, которые носят институциональный характер, быс­тро справиться не получится. Остается единственный способ: скорее запустить экономику, резко увеличить ее рентабельность – девальвировать рубль.
 
– Его же и так девальвировали…
– Этого недостаточно, нужен еще запас. Логика здесь простая. У нас относительно небольшой рынок, потому объем производства будет маленьким. Соответственно, его эффективность ниже, чем на Западе. Вывод: рубль должен быть ниже, чем сегодня мог бы быть. Еще раз повторюсь: вкладывать деньги имеет смысл тогда, когда можно обес­печить приемлемую рентабельность за счет внутреннего спроса.

 – И до какого уровня нужно ронять рубль, если «с запасом»?

– Где-то 50-55 рублей за доллар. Если курс рубля окажется выше,
то импортозамещение, скорее всего, по-прежнему будет невыгодно, и все ограничится просто ростом цен.

– Побегут ли люди строить производство, чтобы работать вдолгую, зная, что к ним завтра придут и потребуют доплатить какие-то налоги, или «правильные люди» заберут бизнес? Откуда уверенность, что при курсе 50 все пойдет как надо?

– Есть такая опасность. Но когда у людей не будет денег на покупку практически любых импортных товаров – производство все-таки начнет развиваться. 1999 год тому пример. Но доходность импортозамещающего производства, с учетом ваших замечаний, должна быть выше некоторого уровня.

 – То же самое с рублевым кредитом. Откуда уверенность, что его стимулирование приведет к оживлению производства, то есть, условно говоря, рост денежной массы будет абсорбирован экономикой? Не кажется ли Вам, что все просто выльется в очередной рост цен?

– По той же причине – если появятся дешевые товары, производить станет выгоднее, чем спекулировать валютой. Такая ситуация уже была в 1999-2002 годах, когда Центробанком руководил Виктор Геращенко. Это и называется правильной кредитно-денежной политикой, которую нынешние руководители организовать не в состоянии.

 – Кстати, о ценах. В других странах сейчас наблюдается дефляция, то есть кризис привел к падению цен. У нас – наоборот. Почему?

– Ну, почему у них цены снижаются – понятно: спрос падает, предприятию важно все равно продать, и оно готово ронять цены, даже ниже себестоимости на какое-то время, чтобы не потерять свою долю рынка. А у нас есть два эффекта, которых в мире нет. Первый – засилье импортных товаров, цены на которые в руб­лях растут. Второй – дикий недостаток и дороговизна кредита в связи с политикой Центробанка, что вызывает увеличение издержек (поскольку стоимость кредита перекладывается на потребителя). То есть предприятие вынуждено завышать цены на собственную продукцию, чтобы компенсировать стоимость заемных ресурсов. Проще говоря, в странах, где есть своя экономика, снижение спроса понижает цены. А в нашей стране, где свое производство практически свернуто, все наоборот.
 
– Вы ратуете за девальвацию до 50 рублей за доллар. Какой может быть стратегия сбережений в такой ситуации? Плюнуть и смириться?

– Что лучше: сохранить сбережения и потерять работу или потерять часть сбережений (причем исключительно при пересчете в валюту), но сохранить работу, причем с большой вероятностью повышения зарплаты? Надо понимать, что улучшение ситуации в экономике всегда ценнее, чем локальный выигрыш в деньгах в условиях депрессии или спада.
 
– И что же делать простым людям?

– Простым людям надо создавать резервы, потому что всякое может произойти. Ни в коем случае не брать кредитов, никаких. Если есть возможность вернуть кредиты, нужно это сделать срочно.
Вот сейчас идет быстрый спад, в апреле он закончится, дальше теоретически можно из него повернуть на медленный подъем. Но поскольку я не верю, что экономическая политика изменится, будем очень медленно падать дальше. Но людям, которые останутся без работы, уже будет все равно. Им придется выживать. А расчет на то, что меня сейчас уволили, а через три месяца куда-то возьмут… не надо так думать. За работу надо держаться. Даже если снижают зарплату.
 
– И долго придется терпеть?

– В рамках нынешней модели мы еще три-четыре года проваландаемся, а потом начнутся некие радикальные изменения. Но тогда жизнь уже будет другая. Если модель изменится – есть шанс на оптимистичный сценарий.

Комментарии